http://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/%D0%9A%D1%80%D0%B8%D0%B2%D0%BE%D0%B5%20%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%B5_0.jpg?itok=AgxkP32ahttp://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/20100519_36_Sveshnikov.jpg?itok=cgTBrABv
24/04/16

SLOVO, День Пятый | ВОЗВРАЩЕНИЕ ПРИЗРАКОВ

СЛОВО, Необъективные заметки. Встреча с Александром Эткиндом

by Carina Cockrell

Когда я написала о планируемом выступлении Александра Эткинда в программе фестиваля SLOVO, в соцсетях меня спрашивали: ну откуда этот профессор Европейского университета во Флоренции, профессор Кембриджа, Стэнфорда и прочая и прочая,  может знать о НАШЕЙ трагедии репрессий, и вообще – о стране, где выпало нам родиться? И о самом страшном периоде нашей истории, о которой он написал книгу (на английском, естественно,  языке) –Warped Mourning, опубликованную в Стэнфордском университете? 

Что ему – Гекуба? 

И вот с чего начинается книга. На ступеньках ленинградской лестничной клетки  сидит странный седой человек с застывшими, гноящимися глазами. Двенадцатилетний мальчик Ефим, возвращающийся из школы, вежливо, как учили, просит незнакомца подвинуться: ему нужно пройти в свою квартиру. Незнакомец останавливает на нем глаза: 

– Фима, ты не узнаешь меня? 

Ефим не узнает этого странного человека, который всего пять месяцев назад был его отцом. Машина НКВД выбросила его на полном ходу в этом квартале, где он жил до ареста. А пять месяцев он не был уверен, жив или мертв: в камере была такая теснота, что они спали стоя, под потолком постоянно горел ярчайший свет, побои и ночные допросы, допросы, допросы, побои… 

Мальчик Ефим – брат отца Александра Эткинда, Марка. А неузнаваемый человек на лестнице, изменивший свою природу – счастливец, чудом  вернувшийся из мира мертвых, но так до конца и не ставший живым – родной дед Александра Марковича Эткинда. 

Если коротко. Александр Эткинд окончил психологический факультет Ленинградского государственного университета (1976). До 1988 года работал в Психоневрологическом институте им. В. М. Бехтерева, в 1988—1990 гг. научный сотрудник Института истории естествознания и техники АН СССР, а в 1990—1993 гг. — филиала Института социологии РАН в Санкт-Петербурге. В 1986 — уволен с работы по политико-идеологическим мотивам. Судился с дирекцией института и выиграл процесс. В 1990 — эмигрировал из СССР, после чего жил и преподавал в Гарварде, Стэнфорде, Нью-Йорке, Париже, Стокгольме, Констанце, Вене, Берлине, Кембридже, Флоренции. 

Изначально книга "Кривое горе" (Warped Mourning) написана Александром Эткиндом по-английски. И я была даже рада, что мне досталась именно английская ее, оригинальная, версия. Это, пожалуй,  лучшая книга на английском языке об этом времени, прочитанная мной, а я прочла их множество. В ней ясно звучит личная интонация, приглушаемая бесстрастностью фактов. Там терпеливо и максимально доходчиво, на общеизвестных англоговорящему читателю примерах истории, литературы и кино, разъяснено все то, что мы уже знаем и так, и что нормальным европейцам (кроме, пожалуй, немцев) трудно себе даже представить. Только недавно автор издал свою книгу на русском. 

Александр Эткинд – стройный, подвижный человек с благородной сединой. Его небрежно брошенный на пол портфель из потертой, видавшей виды, коричневой кожи – первый признак успешного  адвоката, хорошего  медика или признанного профессора. Ни в коем случае у этих профессионалов не должно быть новых портфелей: чем более потерт портфель, тем больше доверия, это я уже знаю!  

Его выступление на фестивале SLOVO на Четвертом этаже Waterstones началось более чем неожиданно. 

Он достал из кармана две пятисотрублевые купюры и попросил сравнить. 

– На одной, 1997 года,  вы увидите картинку Соловецкого монастыря, где крыши похожи на обелиски или дозорные вышки. Так было на Соловках, когда он был лагерем. То есть на купюре изображен лагерь. На второй купюре – вышки заменены на луковки. Это опять монастырь. Но дата на купюрах та же –1997 год. Об этом мне рассказал во время моей поездки на Соловки Юрий Бродский, художник и краевед. Зачем я показываю вам эти купюры и какое это имеет значение? Вот какое. Картинка изменена, пирамидальные навершия заменены луковками, лагерь стал монастырем, а год остался 1997. Произошла незаметная подмена: лагеря как бы и не было. Вот эта тенденция довольно характерна и символична.  Память о страшном периоде советской истории постепенно, исподволь вытесняется из общественного сознания. 

Потом кто-то из аудитории проверил сайт Банка России и обнаружил, что там, справедливости ради, упомянута  модификация изображения в 2004 и 2010. И что на купюрах всегда ставят год первого издания. 

Ну хорошо. Ну пусть. 

Но, честно говоря, символика показалась уловленной Эткиндом верно: неудобную, горькую память стараются забыть и при красноречивом, одобрительном молчании возвращаются призраки прошлого. Оживают, их скелеты обрастают мясом, начинают гальванически дергаться конечности, открываются полуистлевшие веки в костяных провалах глазниц… Память о прошлом, реальная память – она некрасива, она обнаруживает страшную, бессмысленную, параноидальную жестокость государства, бездарно уничтожившего от 5 до 20 миллионов соотечественников (по разным оценкам). И это в мирное время – войну мы здесь не берем. 

Этот факт мешает гордиться великой и непогрешимой державой с безупречным и героическим прошлым, которая была “впереди планеты всей”. А прошлое теперь – гораздо важнее настоящего! Оно теперь важнее и будущего: о будущем лучше вообще не думать – будущее чревато неопределенностью, а это ставит под сомнение и неизменность настоящего.  

Александр Эткинд – историк и одновременно психолог. Он говорит о катарсисе покаяния и социального примирения нации после национальной катастрофы – в Германии это было успешным и в других странах – в Южной Африке, например. Мне кажется, это не совсем уместным сравнением. В Германии антагонизм был между немцами и не-немцами, евреями – людьми, которые, зачастую, отличались и внешне, и культурой, и языком (хотя и редко). Противостояние потомков буров и африканцев это тоже противостояние между людьми разными по происхождению и культуре. В России же уничтожение соотечественников осуществлялось людьми, которые практически не отличались ни языком, ни культурой… Пожалуй, только в Испании времен Гражданской войны, в Китае, Северной Корее и Камбодже были сходные ситуации. 

Эткинд говорит о существовании “мультиисторизма” в России. Бытуют две различные версии истории. Нет общественного консенсуса. Нет согласия. А если так, то разве можно сказать, что есть национальное единство? И что окончена гражданская война, а не перешла в “холодную гражданскую”? Есть люди, которые до сих пор испытывают скорбь по репрессированным, острое чувство несправедливости и горя. И другие – которые считают Великого Эффективного Менеджера спасителем и возлагают на его могилу цветы, и избирают его (как в 2009 году) всенародным голосованием “Именем России” (которое в самый последний момент было заменено Александром Невским) и при молчаливом одобрении власти возрождается культ личности Генералиссимуса, и он тоже восстает из могилы, как и призраки тех, кто был убит по его приказу… 

Страна оказывается населенной невидимыми призраками прошлого, которые не могут найти себе покоя. История мифологизируется. Но именно это многим и надо. Мы хотим видеть в нашей истории только подвиги и победы – победа над шведами, взятие Берлина. Мы закрываем глаза на собственную историю и потому призраки нашей истории живут среди нас. У живых – долг перед мертвыми, “должок”, как говорил Синявский. Репрессированными оказываются не только люди, репрессированной оказывается сама Историческая память.  

Кто- то из аудитории спросил:

– Как вы думаете, при такой политике подмены памяти в обществе и в образовании не сотрется ли память о советских репрессиях совершенно лет через 20-30?

– Я не знаю. Трудно делать прогнозы в России. Мы могли представить себе еще  три года назад ту внешнюю политику, которая проводится Россией сейчас? Насилие, агрессия – это эффект нераспрямленного, не пережитого, не преданного прошлому, не успокоенного горя… У нового поколения вытравляется память, и это очень опасно, потому что забытое в конце концов когда-нибудь возвращается…

По его мнению, нет преемственности между сталинским режимом и современной правящей верхушкой России – иной масштаб, иное целеполагание, иные этика и эстетика…  

Интересно, как проводилась переоценка данных о жертвах сталинских репрессий. В 1950-60-е считали, что погибло 20 миллионов.  Потом цифры уменьшались, теперь считается, что примерно 5 миллионов было уничтожено в сталинское мирное время! А еще были доходяги, которых просто выбрасывали за забор лагеря умирать, чтобы не портили лагерную статистику смертности – их никто не учитывал. Многое не учитывалось – переселенных насильно, высланных, просто выброшенных в казахстанской степи. Искалеченные психически и морально вообще не брались в расчет. Ясно одно – миллионы людей убивали и морили своих соотечественников в мирное время. Такое не проходит без страшных шрамов на психическом здоровье нации. И не поможет тут вытравленная память. Неоплаканные мертвецы, которых предали забвению, не могут найти покой.  

В книге Эткинда упоминаются репрессированные петербургские историки – и Дмитрий Сергеевич Лихачев, гордость русской интеллигенции, первый благосклонный читатель самой первой книги Эткинда, и знаменитый Бахтин – все они гулаговские зеки. Упоминается страшная судьба Ольги Берггольц, которую так страшно пытали, беременную, что она выкинула мертвого ребенка. Она стала самым великим поэтом ленинградской блокады. Как можно понять, что многие россияне считают сейчас террор преувеличенной, но, в сущности, оправданной реакцией на реальные проблемы того времени?…

В книге Эткинда я делаю для себя потрясающее открытие: был такой изумительный, неправдоподобно талантливый художник Борис Свешников. Книга проиллюстрирована его лагерными рисунками. Если вы хотите узнать, что такое гулаг, нужно просто посмотреть эти рисунки: там мертвецы – скелеты принимают роды у скелета, доходяги, лагерные строения, странный, мертвый мир:  это Брейгель и Босх, которые уже прочли Кафку. Их, этих мертвецов Свешникова, конечно же, тоже никто и никогда не узнает, даже если они вернутся. Они не совсем мертвы, но и не совсем живы… Вот оргия крыс и людей. А в окне висит человек – он повесился, но ему повезло – он, умирая, видел в окно свет и мир, о котором почти забыл. Все это стоило смерти? Вот странные подмостки, на которых люди в костюмах, как на сцене, а внизу, в углу сидит и грустно смотрит на них ужасающее и печальное чудовище, выброшенное из мира людей, не принадлежащее, изуродованное, а в проеме двери лес…

Я никогда не видела ничего столь  душеразирающе талантливого. Зек Свешников был назначен агитхудожником в гулаге, в Коми, ему дали  краски и бумагу, и он рисовал, и рисовал, и рисовал…Потом его рисунки были вывезены в Америку странным дипломатом, который спасал “альтернативное” искусство СССР. Так они и сохранились. 

Александр Эткинд не разделяет совершенно идеи об “отрицательной селекции” в СССР, получившей сейчас распространение: что, мол, репрессии уничтожали самых образованных, самых способных, самых ярких, самых звучных, оставляя в живых осторожную серость, тихий планктон, умевший молчать и приспосабливаться ко всему, тихонько вселяясь в освободившиеся комнаты коммуналок, откуда уводили соседей по ночам…

Это, говорит Эткинд, в корне неправильная идея: не было никакой отрицательной селекции, не было. Репрессии были совершенно лишенными логики, они могли настичь любого – крестьянина, профессора, кондуктора трамвая, продавца газированной воды…

Это подтверждает и журналист Сергей Пархоменко, выступавший на фестивале SLOVO в прошлом году, инициатор движения “Последний адрес”. Это движение работает примерно так: жильцы дома увековечивают память бывших жильцов своего дома, репрессированных во имя “светлого будущего” в советское время (водителя трамвая, учителя, библиотекаря, ветеринара - все равно) на очень простой табличке, которая торжественно прикрепляется на доме и проводят запоздалую гражданскую панихиду. Народу обычно приходит немного: интеллигенты, родственники... Тихие голоса. Ломкие, тревожные  гвоздики. Это все. Но пока помнят имя, человек погиб не окончательно, разве нет? Возможно, это дает какой-то покой беспокойным мертвецам Прошлого, которых пробудили опять поклонением их убийце.

И вот, кто-то из аудитории задает Александру главный вопрос: 

– Как Вы думаете, репрессии могут повториться опять? 

– Нет. 

– Это невозможно? 

– Невозможно. 

– Почему? 

– Потому что у сегодняшнего режима нет ни того целеполагания, ни тех ресурсов, ни той мотивации. Я был в обществе “Мемориал” в центре Москвы, где собрались около сотни историков, учителей, преподавателей, ученых. Это был крайне свободный обмен мнениями очень свободных людей. В центре Москвы. Поэтому не будет пресловутого единого учебника истории, о котором уже столько лет говорят. О нем никогда не договорятся, потому что нет консенсуса в обществе о трактовке исторических событий. Конечно, все это могут прекратить, и свобода всегда может закончится. Но ТЕХ репрессий, того масштаба, той разрушительности уже никогда не случится. Никогда.  

– Ой не знаю, – говорит женщина рядом со мной, – Не знаю. Я бываю в Москве каждые три месяца, и  по всему видно – гайки закручивают все круче да круче, вот и Бастрыкин речь произнес – волосы дыбом… Вы слышали?

Я тогда еще ее не слышала этой речи. 

И мне так хотелось поверить Александру Эткинду… 

 

________________

SLOVO 2016 

SLOVO | ПРОГРАММА ФЕСТИВАЛЯ

SLOVO | ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ И ПРОЩАЛЬНАЯ ВЕЧЕРИНКА SLOVO

________________

Фотографии с вечера Бориса Акунина на фестивале SLOVO

Фотографии с выступления Андрея Макаревича на Открытии фестиваля SLOVO

Фотографии с выступления Михаила Шишкина на фестивале SLOVO

Фотографии с выступления Александра Эткинда на фестивале SLOVO

Фотографии с выступления Евгения Водолазкина на фестивале SLOVO

_________________

Блог Карины Кокрелл

 

 

http://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/%D0%9A%D1%80%D0%B8%D0%B2%D0%BE%D0%B5%20%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%B5_0.jpg?itok=AgxkP32ahttp://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/20100519_36_Sveshnikov.jpg?itok=cgTBrABv