http://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/1%20kolmanovsky.jpg?itok=Qvy_3SFWhttp://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/2%20chuzhoy.jpg?itok=6TIaNSJehttp://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/Flyer-dino-address-jpg.jpg?itok=ny1-Ipzw
08/04/15

Илья Колмановский: Жизнь – большое приключение

Интервью с популяризатором науки, биологом и известным журналистом Ильей Колмановским накануне его лекций в Лондоне

by Julia Varshavskaya

 

Мы встретились с Ильей в Москве, в одной из его научно-экспериментальных лабораторий. Увидев нужный кабинет, я смело шагнула через порог – и вдруг услышала резкий крик: «Осторожно!!!». «Господи, я точно наступила на редчайшего геккона, единственную выжившую особь которого Илья поймал и привез размножаться в неволе», – пронеслось в моей голове, пока я с замиранием сердца опускала взгляд на пол… и увидела, что мои сапоги завязли в жидком цементе. Что же, нечто подобное я и ожидала от этого интервью. Хорошо, хоть геккон остался жив.

Вообще, идя на встречу с Ильей Колмановским, нужно быть готовым к приключениям. И я даже не имею в виду цементирование обуви или ловлю редких тараканов по всей комнате. Скорее, то приключение, в которое ты пускаешься, когда он начинает говорить, объясняя сложнейшие механизмы природы простейшим языком. Как загипнотизированный, ты входишь в поток его речи и с трудом выныриваешь, чтобы вспомнить, какой вопрос задать следующим. Это завораживает и удивляет.

В конце апреля возможность послушать Илью представиться и всем русским лондонцам – благодаря проектам «Прямая речь» и «Arbuzz», он приезжает в Лондон с тремя прекрасными лекциями для детей и взрослых. А пока почитайте мое интервью с одним из тех редких людей, которые умеют делать этот непостижимый мир немного понятнее для каждого из нас. 

 

Илья, как бы вы сформулировали, кто такой «популяризатор науки»? И чем он отличается от обычного ученого, который сидит в лаборатории?

Такой человек ничего общего не имеет с ученым. Я перестал заниматься непосредственно биологией больше 10 лет назад. Скорее, моя задача – рассказывать о науке. И я делаю это в разных жанрах: могу писать буквы, вести радиопередачи, делать подкасты с вопросами от детей или – чем я особенно дорожу – создавать оффлайн экспириенсы для людей, когда они какой-то научный опыт могут повторить самостоятельно в музейных условиях.

(Здесь наш разговор прерывается на несколько минут, потому что из щели в аквариуме убежали подопечные Илье – тараканы, и он, уйдя за подмогой, оставил меня их караулить. Я оказалась никудышным сторожем насекомых, поэтому несколько особей скрылись безвозвратно)

Мой кумир – Дэвид Аттенборо (британский натуралист, один из самых знаменитых в мире телеведущих). Он первым принес на телевидение животных, потом первым преодолел барьеры служб технического контроля BBC и добился того, что ему разрешили привезти 8-ми миллиметровые камеры в настоящее поле – и начал вести трансляцию. Его работа заключалась в том, чтобы делать далекое близким, показывая зрителям ярчайшие моменты природы.

Но сегодня, во времена cheaptrip, easyjet и youtube, живой носорог уже не новость. По крайней мере, мы уже не можем приближать его просто как носорога. Теперь мы должны научиться представлять его как сложный интеллектуальный объект. Поэтому у нас сейчас есть другая очень важная задача – навигация по интеллектуальному ландшафту, по ландшафту идей. И это целые огромные «Австралии», которые мы должны открывать для себя и для публики.

Еще я отличаюсь от большинства ученых тем, что они все-таки читают свою узкую область. А у меня довольно разнокалиберные интересы. И, отчасти, медийный прицел: мне интересно, из чего можно сделать музейный экспириенс, из чего – радиопередачу. Если обобщить, то моя цель – непрерывное путешествие по этому интеллектуальному ландшафту и постоянный репортаж оттуда всеми доступными мне средствами. И я приглашаю всех присоединиться ко мне, чтобы почувствовать, что это доступно, интересно и касается нас напрямую.

Вы чувствуете себя в каком-то смысле «переводчиком»? Тем, который делает язык науки доступным каждому?

Скорее, транслятором. Собственно, в этом суть моей работы. Более того, я ведь довольно много работал переводчиком и синхронистом. Там я быстро понял, что когда ты сопровождаешь журналистов из разных стран мира, особенно уровня Кристиан Аманпур, ты уже не просто переводчик – ты именно культурный адаптер. Перед каждым интервью нужно было долго готовиться, чтобы заранее объяснить журналисту, как надо правильно задать вопрос, чтобы получить на него нужный ответ. И в случае, например, разговора с жуткими советскими чиновниками, я мог режиссировать этот процесс – журналисты начинали понимать, что нужно говорить с одного движения моей брови. Так что, и переводчик – он никогда не просто переводчик.

Зачастую мы начинаем осознавать в себе любовь к чему-то, когда встречаем специалиста в этой области, который становится нашим Учителем. В вашей жизни были такие Учителя?

Да, для меня очень важны такие фигуры. Я продолжаю их искать всю жизнь, хотя сейчас появилась небольшая пауза, и мне без этого неуютно.

Может быть, пришло время, когда вы уже сами становитесь для кого-то таким человеком?

Я бы, конечно, мечтал стать им для тех молодых людей, с которыми сейчас работаю, хотя бы отчасти. У меня были важные учителя и в биологии, и в журналистике. В первую очередь, Маша Гессен, которая меня научила и заставила писать, сформировала мое мышление как популяризатора. Ее научно-популярные книжки всегда были для меня золотой планкой. Писать буквы меня научила выдающаяся преподавательница литературы Наталья Николаевна Сказкина, которая за 2 года заложила основы моего умения высказывать мысль письменно.

В биологии главную роль для меня сыграл Феликс Янович Дзержинский, отношения с которым начались с поразительного урока. Я был на третьем курсе, и к этому времени любой биолог уже много времени проводит у микроскопа и много рисует. Однажды, уезжая на конференцию, Дзержинский дал мне крысу и сказал, чтобы я нарисовал устройство ее стопы. И за 10 дней я понял, что абсолютно ничего там не вижу. Я снимал кожу с этой ноги, но не мог ничего разобрать. Вернувшись, Феликс Янович взял у меня крысу, микроскоп – и одним движением изменил увеличение раз в 10, что мне не приходило в голову, потому что так все становится очень темным, и дрожат руки. И в тот момент я осознал, что профессионализм состоит в том, чтобы такие не сразу решающиеся задачи просто подвергать 10-кратному увеличению.  И считать такое усилие естественным. Это был чудесный урок для меня.

Вы человек с довольно активной гражданской позицией. С вашим именем даже связана неприятная история в 2013 году, которая чуть не стоила вам увольнения из школы (Илья был участником акции против принятия закона о запрете гей-пропаганды, и это не понравилось администрации лицея, где он работал – прим. ред.). Насколько этот фактор мешает вам делать то, что вы делаете?

Не мешает. Кажется, они сейчас ко мне не присматриваются.

И вам не приходится преодолевать какие-то бюрократические барьеры в своей работе?

Тут сложная ситуация. Непосредственно – нет. Но они разрушили мою первую профессию. Буквы  больше не продаются, на моих глазах одна за другой закрываются потрясающие редакции, моим волшебным коллегам приходится менять специализацию, переучиваться, уезжать в другие страны.

Они вообще разрушают все живое. И, в первую очередь, аудиторию. Дело не в том, как они закрывают хорошие издания, а в том, что 4-я власть и ее многомиллионная аудитория, которая может кормить профессию, возможна только там, где есть свобода слова. Если нет общественного дискурса, нет общественного голоса, когда есть только пропаганда и поляна зачищена, то для таких голосов, как наши, просто нет места. В итоге, начинается эрозия.

Но у этого процесса очень интересный обратный эффект: растет роль оффлайна. Потому что все равно есть люди, которым нужно получать интеллектуальную пищу. Изданий для них нет, поэтому они приходят на лекции, в музеи, на практикумы. И когда я вижу этих людей, я больше верю в 400 рублей за занятие, чем в 4000 – за подписку на Дождь. Учитывая, как разрушается образование, все больше растет необходимость дополнительных занятий – и для детей, и для взрослых. Не хочу говорить власти за это спасибо, но это как-то отвечает на вопрос о том, как ее деятельность влияет на мою индустрию.

Когда я слушала один из выпусков «Карманного Ученого» (подкасты, где Илья отвечает на вопросы детей о науке), меня зацепил звонок женщины, которая сказала: «Меня зовут Елизавета, мне почти 40 лет, и я до сих пор не знаю, почему…». И в этот момент я поняла, насколько же в России не хватает на массовом уровне «ликбеза» на эти темы – и взрослым, и детям. Но навскидку можно вспомнить полтора примера таких передач. Почему сегодня на Первом канале невозможно сделать в прайм-тайм программу про науку? И есть ли у вас намерение работать в этом направлении?

Мне было бы это интересно! Я делаю небольшую рубрику на канале Культура, но это не охватывает массовую аудиторию, конечно. Возможно, тут играет роль менталитет продюсеров – они недооценивают потенциал научно-популярных программ. Понимаете, ученые очень похожи на людей, а популяризация науки очень похожа на рассказ про жизнь. А он на центральных телеканалах полностью деформирован, потому что там отсутствует центральный элемент: правда. И вообще сама идея, что правда может существовать, полностью девальвирована. Это самое страшное развращение, ставшее итогом правления Путина.

И еще тут работает советская история про то, что Россия – родина слонов. Это придумал еще Жданов:  все открытия сделали русские ученые. И сейчас это возвращается. У меня была передача на канале 24 Техно, где я показывал интересные видео про науку, но там, к сожалению, не было ни одного сюжета про Россию. Потому что здесь наука еще жива, но она не порождает видеоконтент нужного уровня. А в современной повестке дня такой подход не прокатит.

В одном из ваших интервью я прочитала, что вы ощущаете в себе словно «два органа»: один отвечает за вашу любовь к науке, другой – к журналистике. И что на эту «полярность» вас вдохновил пример Набокова, в котором причудливо соединялись страсть к писательству и к биологии, и которым вы увлекались в юношестве. Вы научились гармонично совмещать эти две части своей личности?

На самом деле, эта история тесно связана с Лондоном. Там жила моя семья (мой отчим ученый), и подростком я проводил в Англии много времени. И мне там было абсолютно нечего делать! Поэтому я часами зависал в музеях и параллельно писал огромное количество сочинений. И читал тонны книг, среди которых самыми любимыми были романы Набокова. Каким-то образом эта гремучая смесь привела к тому, что в последний момент я все же решил, что иду на биофак, раз уж мне так нравится Набоков. Странная взаимосвязь, но что же.

И это оказалось правильным решением. Учеба меня очень увлекала: белые ночи в Арктике на Белом море, экспедиции, открытия, ощущение острой влюбленности, объект которой – не человек, а мир со всеми его существами. Но к третьему курсу я почувствовал невыносимую тоску и скуку от того, что мне очень не хватало социализации. И тут я обнаружил, что есть медийщики – в первую очередь, это была Маша Гессен – которые были людьми моего круга, но вели жизнь насыщенную, наполненную удивительными приключениями. И в тот момент я понял, что я уже никогда не буду просто научным исследователем. И моя жизнь перестала быть такой грустной, как тогда казалось.

А теперь, спустя годы, интересная вещь происходит – я ведь снова ставлю научные эксперименты. Ради очень странных целей, которым бы очень удивился какой-нибудь Френсис Бэкон. Например, я пытаюсь добиться от сверчков, чтобы они подрались в определенный момент, когда мне это нужно. Грубо говоря, добиваться циркового эффекта для музейных практик. А на той неделе я сидел по уши в болоте в Тайланде с моим другом Робином Майером, и мы ловили cветлячков. Вдруг, выплевывая комаров, Робин сказал мне: «It’s really weird what we do for living». И я подумал, какая чудесная пора у меня наступила в жизни!

То есть, у вас нет сожаления, что вы не стали ученым?    

Оно меня не отпускает ни на одну минуту. Особенно когда я делаю про них материалы. Мне чудовищно завидно и обидно. И единственное, чем я могу себя утешить, это хорошо о них написать.

Тем не менее, вы тоже делаете множество полезных вещей, и одна из них – преподавание детям в школе. Например, мне сегодня ужасно стыдно за свои мизерные познания в географии и биологии. И, вспоминая свою учебу, я понимаю, что во многом это сформировано учителями, которым было абсолютно наплевать, полюблю я их предмет или нет. Каков ваш подход в этой работе?

У меня на этот счет новая теория. Лет 15 я работал, стараясь быть харизматиком, увлекательным и чудесным. И, кажется, у меня даже были высокие рейтинги среди детей. Но сейчас мне стыдно за то, что я делал все эти годы. Работая в музее, я понял, что хочу делать нечто, полностью отчуждаемое от моей личности и работающее само по себе – в виде набора работающих экспериментов. Работая в школе, я ночами напролет искал для своих учеников красивые картинки и видео, а ведь это была фальсификация подлинного опыта! То, обстоятельство, что я мог найти красивое видео, избавляло нас от необходимости претерпевать реальный опыт. Мы брали в руки микроскопы 3 раза за 4 года – это ничтожно мало. Я знаю, что мои западные коллеги приносят на уроки каких-то крутых тропических насекомых, делают с детьми настоящие опыты.

Проблема в том, что в России анти-культура эксперимента. Мы ценим аристотелевскую догадливость, а человек, который идет и делает – он «дурак». Умный – он догадался. И это пронизывает все. Еду в метро и вижу билборд «Сезон белых грибов», а на картинке – вешенки! В нашей ментальности есть огромный барьер перед неудачей. Это, в первую очередь, касается журналистов, которые не хотят претерпевать непосредственного опыта, боятся драмы столкновения с непредсказуемой реальностью.

На западе все ровно наоборот. Сколько раз в общении с моими американскими друзьями я слышал от них фразу: «Давай попробуем». Моральная ценность практического опыта – вот о чем я думаю сейчас все время. Но у меня это тоже есть – отвращение перед неудачей, и я не уверен, что смогу когда-нибудь его побороть.

В апреле вы едете в Лондон, и я хочу спросить вас о тех лекциях, которые вы будете там читать. Каким темам они будут посвящены?

На лекции для взрослых я планирую рассказать об интересной вещи, которой занимается сразу несколько наук. Речь идет о мощном факторе, который убивает нас в постиндустриальную эпоху – о глобальной эпидемии ожирения, которую мы как-то должны победить с помощью научных технологий. Исследование мозговых механизмов, которые включаются, когда мы оказываемся в супермаркете, показывают, что сегодня достаточно быть просто человеком, а не этим скверным раблезианским Гаргантюа, чтобы стать жертвой этой эпидемии. На самом деле, все зависит от наших выборов. А эти выборы за нас полностью делает мозг в сотрудничестве с особой нервной системой, которая находится в нашем животе. Внутри нас есть некий «Чужой», который хочет нас угробить. Я буду говорить про нейронауку, про то, как началась эпидемия, как в 2003 году мы начали производить достаточное количество калорий для всей планеты, и это немедленно стало убивать «голодный миллиард». И, конечно, дать советы о том, как приручить «Чужого» внутри себя.

А лекция для детей будет посвящена динозаврам. Я заметил, что среди моих культурных и образованных друзей к этой теме относятся очень снобски. Им кажется, что все эти фигуры из папье-маше со смешными названиями несут нулевую интеллектуальную ценность. Для меня же, как для любого биолога, динозавры – это волшебный объект, который всегда интриговал ученых. Я придумал такую лекцию, где мы вслед за ними исследуем динозавров. И делаем несколько совместных с детьми открытий, стремясь к тому, чтобы любое посещение палеонтологического музея было не Диснейлендом, а интеллектуально насыщенным событием.

Вторая детская лекция затронет очень интригующий детей предмет – «приключение фрикадельки». Что происходит, когда мы едим? Как работает 300 кв. метров всасывающей площади кишечника (такой огромный пентхаус даже по лондонским меркам)? Какая еда полезна, а какая вредна? Хотя, вряд ли стоит рассчитывать, что они будут следовать моим советам, но это хотя бы повод размять мозги и вместе сделать какой-нибудь эксперимент.

Кстати, говорят, что вы можете одним словом привлечь внимание детской аудитории на 2 часа. У вас есть какие-то особые трюки?

«Знал бы прикуп, жил бы в Сочи»! Хорошо, если бы это было так. На самом деле, бывают неудачи, и меня это сильно расстраивает. Потому что со взрослой публикой еще можно как-то договориться, а дети не прощают ни одной осечки. Это очень страшное ощущение, если ты потерял детскую аудиторию! Уловки есть, конечно: можно издать очень громкий звук – работает один раз за лекцию. А если серьезно, то вот живой слон – это серьезный аргумент. Я не могу его привезти на лекцию, но всегда вожу в машине бивень мамонта, которому 30 тысяч лет. С ним я готов почти к любому развитию событий в течение дня!  Мой главный принцип: если ты рассказываешь о науке, в твоей комнате должна быть хотя бы одна абсолютно настоящая вещь.

Бивень мамонта! Кажется, для того, чем вы занимаетесь, нужно быть фанатиком своего дела. Это так?

У тебя должен быть очень мощный драйвер, чтобы вылезать из кровати каждый день. Особенно в нашей стране. Не знаю, фанатизм ли это, скорее experience-driven behavior. Мне легко делается скучно, и я впадаю в прострацию. Но так можно повеситься, поэтому я непрерывно себя стимулирую. Чтобы не зачахнуть, ты должен ощущать свою жизнь как большое приключение.

 

http://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/1%20kolmanovsky.jpg?itok=Qvy_3SFWhttp://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/2%20chuzhoy.jpg?itok=6TIaNSJehttp://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/Flyer-dino-address-jpg.jpg?itok=ny1-Ipzw