http://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/Pastuhov%20V%20_0.jpg?itok=RrPoY1N-
07/09/13

ВЛАДИМИР ПАСТУХОВ: ПРОГОЛОСУЕТ ЛИ ПУШКИН НА РОССИЙСКИХ ВЫБОРАХ?

Отказ России от европейских ориентиров в культуре грозит ей "децивилизацией" и будет означать для России отказ от культуры вообще

В опубликованной несколько месяцев тому назад статье, вызвавшей большой резонанс на Западе, Михаил Шишкин заметил, что сто лет назад Россия была столицей мировой литературы и в ней соперничали две власти, имевшие в равной степени сакральное значение: власть Царя и власть Поэта. Корни первой уходили в далекое прошлое, вторая же была создана относительно недавно Пушкиным. «Власть Царя» и сегодня безраздельно господствует в России, в то время, как следов «власти Поэта» практически не осталось. Выбор (а не только выборы) России в значительной степени зависит от того, вернется ли «власть Поэта» на Родину или предпочтет жизнь в эмиграции?

Трудно понять, что вообще сегодня происходит в России, если не принимать во внимание, что все бурные экономические, социальные и политические процессы, которые приковывают к себе внимание общества, происходят на фоне одного из самых значительных культурных сдвигов, переживаемых русским обществом за, пожалуй, последние 400 лет. Происходит смена культурной парадигмы, внутри которой это общество развивалось несколько столетий. Россия отворачивается от Европы и ищет себе другую судьбу.

Все это «тянет» на настоящую культурную контрреволюцию, в ходе которой ревизии подлежат казавшиеся незыблемыми со времен Петра I (а на самом деле и с гораздо более ранних времен) культурные аксиомы. Этот поворот случился не в одночасье, а стал логическим завершением эпохи, начало которой положила «перестройка», которая, вроде бы, была нацелена совсем на другое.

Мы являемся свидетелями крупнейшего исторического поражения российских западников (или по-иному - «модернизаторов»). Даже в самые темные сталинские времена такой полномасштабный культурный разрыв с Европой был невозможен, хотя бы потому, что большевистская Россия вынуждена была молиться на марксизм. Тем не менее, пока еще не ясно, является ли это поражение окончательным.

В некоторой степени такой культурный сдвиг выглядит вполне ожидаемым и предсказуемым. Это нормальная маятниковая реакция на чрезмерное и наивное западничество конца 80-х и начала 90-х годов прошлого века, когда многим представителям российской интеллигенции казалось, что Россия вошла в Европу раз и навсегда.

И Горбачев, и Ельцин, несмотря на все их разногласия, были, безусловно, западниками, взгляды которых вписывались в привычный для России «модернизационный дискурс». Они были приверженцами теории «транзитного (переходного) общества», в рамках которой Россия рассматривалась как «плохая Европа», которую можно и нужно улучшить, стимулируя то, что было принято называть «догоняющим развитием». В качестве основного метода лечения «больной России» предлагалось осуществить инъекцию «сыворотки» западных экономических и политических институтов.

К сожалению, прямая прививка «западных ценностей» оказалась неудачной из-за культурного отторжения непривычных ценностей и принципов. Так живой организм отказывается впитывать в себя полезные и даже необходимые ему вещества (например, железо), если они не содержатся в соединениях, которые этот организм способен усвоить. Западные правила обломились о русские понятия (традиционные стереотипы поведения), которые они не могли вытеснить. Печальным итогом этого необольшевистского эксперимента стало то, что старые институты перестали действовать раньше, чем заработали новые, и Россия погрузилась в хаос.

Поскольку социум, как и природа, не любит пустоты, социальный вакуум 90-х стал молниеносно заполняться анархической саморегуляцией, которая не могла быть ничем иным, как криминальной самоорганизацией, очень быстро поглотившей все общество. В результате к концу этого десятилетия, получившего характерное определение «дикие 90-ые», в России сложилось самое настоящее двоевластие – на абсолютно равных началах в России сосуществовали и взаимодействовали между собой формальное и теневое государство. При этом «теневое государство» охватывало все области общественной жизни – экономику, социальную сферу и, естественно, политику.

Знаменитая концепция «суверенной демократии» лишь зафиксировала новую реальность, став идеологическим выражением (оформлением) и чуть ли не официальным признанием двойственной природы российской власти эпохи позднего Ельцина и раннего Путина. Она устанавливала «стратегический» паритет формальной (номинальной) и неформальной власти, обозначая приемлемый баланс в отношениях между «светом» и «тенью».

Однако в период между 2003 и 2007 годами в общественном укладе России произошли существенные перемены, которые можно обозначить как «институализацию тени». Образно выражаясь, в это время «теневая Россия» окончательно вышла из тени. Собственно, то, что сегодня принято называть «путинским режимом», является лишь легитимизацией тех понятийных отношений, которые сложились задолго до того, как Путин пришел к власти. За какую бы проблему мы не зацепились сегодня, корни ее обязательно уходят на полтора – два десятилетия вглубь. Да и сам Путин – это всего лишь человек из 90-ых…

Пресловутый «православный чекизм», пришедший на смену «суверенной демократии» в качестве официальной доктрины, является в этом смысле высшей точкой эволюции послеперестроечной идеологии – это концептуальное оформление полной и окончательной победы понятийных связей над правовыми отношениями, анархической самоорганизации над политической организацией. Торжество этой идеологии знаменует собой и полный разрыв с западными ценностями (в чем нет ничего удивительного, поскольку западная культура – это культура, в рамках которой происходит вытеснение анархической самоорганизации на обочину общественной жизни).

Концепция «суверенной демократии» была отставлена именно как недостаточно радикальная и слишком двойственная – она все-таки признавала определенную, пусть и ограниченную, ценность западных (конституционных) принципов. Если поискать ближайшую историческую аналогию, то современному «православному чекизму» более всего соответствует идеология опричнины, которая формировалась при схожих в чем-то исторических обстоятельствах.

Идеология эпохи позднего Путина нацелена не против либералов и либерализма, как многим кажется, она не является ревизионистской по отношению к горбачевским или ельцинским реформам, она также не является антикоммунистической. Она знаменует отказ от ориентации на Европу в целом, отрицает европейские ценности как таковые, причем делает это практически открыто. В том числе, она отрицает ценность модернизации западного типа (ставя крест на «медведевской загогулине»).

Однако с модернизацией не так легко порвать, как с Западом, потому что технологическое отставание России является одной из серьезных угроз стабильности режима, не говоря уже обо всем остальном. Поэтому Путин сегодня озабочен поиском альтернативных «незападных» методов модернизации. В этих поисках он все чаще заглядывается на Восток – Китай неофициально становится новой «русской иконой».

Всеми силами путинская элита пытается столкнуть Россию на китайские исторические рельсы. Путин не боится сделать Россию зависимой от Китая. Как и Александру Невскому, ему зависимость от Востока кажется милее зависимости от Запада. Десятками кабальных договоров Россия привязывается сегодня к Китаю в качестве сырьевого придатка к его экономике (пока еще не переставая быть сырьевым придатком Запада). Кремль со спокойной совестью берет в Китае кредиты, сквозь пальцы смотрит на полулегальную китайскую иммиграцию, проявляет несвойственную ему мягкость в спорах о цене на энергоносители (с Украиной бы так). Этот процесс грозит стать необратимым в самом ближайшем времени. И при всем этом – это чисто идеологический выбор, отражающий новые культурные константы Кремля.

Проблема состоит в том, что неизбежным следствием такого выбора, скорее всего, станет «децивилизация» России, потеря ею собственной культурной идентичности. Этот вывод кажется странным на фоне заявлений приверженцев «православного чекизма», которые вроде бы как раз ратуют за сохранение русской исторической и культурной самобытности. Но, как бы громко в России не звучали сегодня антиевропейские лозунги, русская культура относится к семейству европейских культур, создана в тени европейской культуры, столетиями переваривала и культивировала на своей специфической почве и на свой манер достижения европейской культуры и даже колебалась вместе с Европой в одних исторических ритмах. Отрицать связь русской культуры с европейской, пусть и весьма опосредствованную, может только слепой. Приращение русской культуры происходило исключительно за счет продуктивного и творческого взаимодействия с европейской культурой.

Отказ от европейской ориентации будет иметь для России самые разрушительные последствия. Это все равно, что собственными руками обрезать себе культурную пуповину. Европеизм есть часть собственной российской культурной традиции, причем очень существенная ее часть. Православные чекисты, видимо, полагают, что есть какая-то другая скрытая сущность России, которую они, отринув прах европеизма, обязательно обнаружат и восстановят. Но это не более чем иллюзия, пустой миф, рожденный архаичным воображением. Отказ от европейских ориентиров в культуре будет означать для России отказ от культуры вообще.

Культура, однако, в том числе русская, - это живой организм, который сопротивляется издевательствам над собой и имеет определенный запас прочности, позволяющий ему сохранять свою форму иногда даже в самых неблагоприятных условиях. Русская культура, созданная не только великими Царями, но и великими Поэтами, не столько в борьбе с Европой, сколько во взаимодействии с ней, не может не реагировать на вызовы, которые угрожают самому ее существованию. В общем-то мы в определенном смысле слова являемся, сами того не замечая, современниками Толстого, Чехова, Некрасова, Достоевского. Они живут среди нас и помимо даже нашей воли участвуют в нашей жизни.

Поэтому я полагаю, что на культурную деградацию должен быть дан, прежде всего, не политический, не социальный, а именно культурный ответ. Подавляемые маргинальным мракобесием, ушедшие с первого плана в тень здоровые культурные слои обязательно отреагируют на то давление, которое они испытывают. Другое дело, что этот ответ может оказаться недостаточным по силе, что будет иметь для России трагические последствия. Но полагать, что его не будет вовсе, - значит неуважительно относиться к своей великой культурной истории. Это дело времени.

Будущее России, таким образом, зависит от мощности и концентрации вышеупомянутого ответа. В каких именно политических формах он себя реализует – не так важно. Образно говоря, или в самом ближайшем будущем выяснится, что Пушкин был пустой абстракцией, растворившейся в русской культуре без остатка и без последствий, или окажется, что он, наоборот, восстал из культурного праха, чтобы проголосовать на русских выборах за себя и за Россию. Пушкин должен помочь нам вернуть вектор русской истории в привычное русло, обусловленное ее реальным, а не выдуманным культурным кодом.

В то время как внимание «всего прогрессивного человечества» приковано к кабинкам для голосования в Москве, мое внимание приковано к полкам ее книжных магазинов и к ее театральным афишам, к университетским кафедрам и лабораториям, судорожно сопротивляющимся вивисекции РАН. Я бы, наверное, мог заставить себя прочитать все программы оппозиции, но предпочитаю пока слушать лекции Дмитрия Быкова о литературе. Инстинкт подсказывает мне, что именно на культурном фронте будет, в конечном счете, решена судьба России.

Владимир Пастухов — юрист, адвокат, публицист, профессор St. Antony's College Оксфордского университета

Source: Polit.ru

http://russkylondon.com/sites/default/files/styles/maximum/public/Pastuhov%20V%20_0.jpg?itok=RrPoY1N-